Fashion

Рассказ: То, что мы никогда не скажем вслух

Автор: Шамшиденова Дария

Описание:

Ты думаешь, что у тебя куча времени, что все еще впереди, светлое будущее вот оно, за поворотом… А в одно утро просыпаешься – и боишься не успеть. Секунда – и что останется от нас? Память?

Да кому она нужна, когда отчаянно хочется времени.

 

Мне очень хочется верить, что у каждого в жизни был такой человек, который… особенный? Ну знаете, этакий индивидуум, при виде которого тебе хочется застрелиться и обнять его одновременно. И люди вокруг издевательски и понимающе кивают, мол: «Это любовь, все нормально». 

 Хотя она мне даже никогда не нравилась. Но так уж получилось, что класса с четвертого мы собачились и мирились через день, одноклассники умилялись, учителя пророчили нам троих детей. Мы даже честно пытались встречаться за год до окончания школы. Закончилось все тем, что я ее поцеловал на новогоднем балу, а она сделала круглые глаза и такая: «Какой идиот выбирал музыку?». Серьезно, я тогда чуть не стал убийцей. Потом как-то смирился и пришел к выводу, что родственные души не обязательно должны любить друг друга. Бесить меня – это да, это она умела. Я испытывал такое смиренное раздражение, какое испытывает хозяин абсолютно безумного кота: вроде бы и легче выкинуть, а вроде бы и мурлычет иногда забавно. Вот и она, совершенно не вписывающаяся в рамки адекватности, со своими большими черными глазами, скрывающими Хаос, что породил Вселенную, периодически врывалась в мою жизнь, внезапная, как стадо бизонов в кустах черники. Сто шестьдесят шесть сантиметров безалаберности, мечтательности, упорства и романтичной безбашенности – без понятия, как мир вообще такое допустил. У нас на все были разные взгляды, и мы пускались в длинные философские беседы с плавным переходом в почти что драку по любому поводу. Нельзя сказать, что мы не были друзьями: прикрывали друг друга, вытаскивали из передряг, конечно. Но с каким же изощрением она придумывала желания, которые я должен был исполнить в благодарность! Естественно, что моя ранимая душа требовала кровавой расправы. Нет, конечно, у нас были общие интересы. Например, искусство. Или… 

А нет, все. Кроме искусства и желания иметь собеседника нас ничего не связывало. 

 После выпуска мы сначала даже поступили в один университет, но через год ее оттуда выперли за постоянные пьянки с преподавателем философии, да и вообще, за растление общества. Она спокойно собрала вещи, показала мне средний палец на прощание и уехала, толком не сказав куда. 

Появилась только через полгода. Я не спрашивал как дела, но она бы и не стала рассказывать, и целых две недели мы спорили, обсуждали, доказывали, пили дорогой коньяк и травили пошлые шутки. Меня тогда чуть из университета не выгнали.

 Потом она уехала в Шанхай, оттуда махнула в Сеул, позже полгода жила в Барселоне, сожгла квартиру в Бангкоке, чуть дольше задержалась в Лондоне. Даже позвонила мне оттуда однажды и пожаловалась на чопорных англичан. Зарабатывала она переводами и статьями, но все деньги тут же спускала на абсолютно ненужные вещи. Существует такой тип людей: вроде бы умные, но идиотов похуже еще поискать надо.

 За то время, что я учился в университете, мы виделись пять раз, не дольше трех недель. А после, целых три года от нее не было ни слуху, ни духу. И тут на тебе, чтоб скучно не жилось. За окном тридцать первое декабря, недобитое праздничное настроение у всего города корчится в грязном месиве, которое по идее должно быть снегом.

Она сидит передо мной и что-то упорно строчит в блокноте. 

 Ким.

Чертова Ким.

 Я ее имя не сразу вспомнить смог, потому что всю жизнь звал ее просто «Ким». Это даже не ее фамилия. Она зовет меня «Кирпич» за выражение лица. Впрочем, в наших отношениях это не самое странное.

 Вот то, что она выдернула меня из постели в семь утра в воскресенье громким стуком по входной двери, запихнула в одежду, не дав даже глаза продрать, и утащила в ближайшую кофейню – вот это, да, странно.

А теперь еще сидит, строчит и молчит, словно меня тут нет. Она произнесла всего пару фраз: «Привет, одевайся», «Где тут есть кофейня?», «Не смотри на меня так» и «Закажи кофе». Но меня это не волнует. Она тут, сидит передо мной такая же, как и всегда – не хочется признавать, но все же я рад ее видеть. Где-то в глубине души.

 - В этой кофте ты похож на дебила.

 Где-то очень в глубине души.

 Я только раскрываю рот, а она снова опускает голову и углубляется в свои записи. Время идет, Ким не меняется: ни внешне, ни внутренне. Ее густые черные волосы небрежно перехвачены резинкой, под глазами залегли едва заметные на первый взгляд темные круги. А этот фиолетовый вязаный свитер с горлом я, кажется, видел на ней года четыре назад. Она на самом деле красивая, хотя из косметики пользуется только блеском для губ, одевается, как повезет, - ее красота, скорее, в деталях. Во взгляде, в линии скул, в жестах и мимике – встречали таких?

Если нет, мне вас жаль.

Так или иначе, я слишком хорошо знаю Ким, чтобы любить или ненавидеть, и я бы даже мог соврать, что она – неотъемлемая часть моей жизни, но… Кто бы знал, как это вообще можно назвать. 

Когда я возвращаюсь к нашему столику со второй кружкой кофе – Ким все еще что-то чиркает в блокноте. И я вдруг замечаю, что она довольно сильно похудела. Запястья стали тоньше, скулы начали выделяться еще ярче. 

- Ты что, опять худеешь?

Не то, чтобы меня это волновало, но в прошлый раз она едва не довела себя до анорексии. Ким молчит, но она совершенно точно слышала мой вопрос. И мне начинает не нравиться эта тишина. Словно что-то хочешь сказать и не можешь, потому что не идут слова, не та ситуация, не тот человек, нет причин.

Наконец, Ким поднимает голову и задумчиво глядит на меня, словно видит впервые.

- О, - действительно удивленно выдает она, - У тебя новая прическа.

И тут же снова отключается от реального мира, что-то вспоминая, ища в закоулках своего сознания.

Я пью кофе. Я ничуть не раздражен. Я не напуган. Я само спокойствие, безбрежный океан умиротворения, мягко накатывающий на белоснежные пески счастья…

У меня всегда было плохо с самоубеждением.

- Мне не хватает... - вдруг выдыхает Ким, выпуская ручку из пальцев, - часов в сутках.

Снова замолкает, подпирает щеку рукой, второй берется за кружку с кофе и наклоняет так, чтобы жидкость поравнялась с краем. Я не спрашиваю ничего, потому что знаю, что она сама все расскажет. Вопросы, особенно неуместные, ее раздражают почти так же сильно, как я.

- Вот представляешь, вчера летела в самолете, сочинила песню, а записать некуда! Пока приземлились, уже наступило сегодня. Мне нужно больше часов в сутках, понимаешь?

- Запиши по памяти сегодня, - я улавливаю ее удивленное выражение лица, когда начинаю говорить: у меня немного загрубел голос за три года.

Но Ким тут же берет над собой контроль, потому что ей легче убиться, чем признать, что я ее удивил.

- Нет уж, - торопливо, - Нельзя сегодня записывать вчерашние песни. Атмосфера не та.

- Тогда сочини сегодняшнюю мелодию.

- Какой умный. - саркастически тянет Ким, тыкая в мою руку ложечкой. - Как думаешь, зачем я тебя нашла?

- Поиздеваться?

И у нее в глазах танцуют такие черти, что мне уже заранее становится страшно.

- Нет. Вернее да, но не только.

Она перестает тыкать в меня ложкой, закидывает мне ее в кофе и отпивает свой. Морщится, потому что горький, щедро добавляет пять пакетиков сахара. И молчит.

А мне почему-то кажется, что эта пауза уж слишком напряженная: то ли от того, что Ким избегает смотреть мне в глаза, то ли от того, что она несколько раз открывает рот, чтобы заговорить, но не решается.

Ким. Не решается. Заговорить.

Да не, бред какой-то. 

- Я умираю.

И такая тишина, как в артхаусных фильмах: радостная атмосфера вокруг и слова, кирпичом прилетающие по затылку.

- Что?

- Я. У. Ми. Ра. Ю.

У меня в горле пересыхает. Я смотрю на абсолютно серьезную Ким и впервые хочу, чтобы она улыбнулась своей издевательской улыбочкой.

Но Ким молчит, смотрит вниз и молчит.

- Ты шутишь?

- Я могу откинуться в любую секунду. В любом случае у меня не больше недели, а то и меньше.

- Ты шутишь.

- Сердце.

- Да ну тебя к черту с такими шуточками. – в сердцах произношу я, совершенно не понимая, к чему этот фарс. Ким никогда не желала внимания или, хуже того, жалости.

Она хмурится и откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди. И окидывает меня взглядом сытой кошки, недовольной мышью, что мешает ей спать. Я стоически пялюсь в ответ, всем своим существом дерзко бросая ей: «Не верю!». Поняв, что я реально не собираюсь отступать с позиций упертого барана, Ким сокрушенно вздыхает и лезет в карман джинс за телефоном, набирает чей-то номер и бросает мне:

- Какой же ты засранец.

Меня так просто не обманешь, коварное ты существо. Я уверен, что ты просто жаждешь вытянуть из меня бутылку-другую дорого вискаря, напоить меня и потом жаловаться до четырех утра на жизнь и…

 - Док, привет. – быстро произносит она, когда на том конце провода снимают трубку, и убирает телефон подальше от уха.

И совершенно не напрасно, потому что спустя секундную заминку, Док начинает в очень неэтичной для врача форме расписывать умственные способности Ким. Я разбираю «без лекарств не больше недели», «как ты вообще двигаешься» и «сердце не выдержит», перевожу невидящий взгляд на меланхоличное лицо Ким, и у меня сердце биться перестает.

 Как в дешевых мелодрамах.

Когда с тобой случается то, о чем раньше только читал и видел в фильмах, не очень получается, как главному герою контролировать себя и, сдержанно пустив короткую слезу, пообещать никогда не покидать.

Поэтому я перегибаюсь через столик и выхватываю телефон.

- Доктор, здравствуйте. Могу я с вами поговорить?

 И почему-то у меня голос звучит на тон ниже, а руки трясутся как у алкоголика.

Док оказывается уставшим от пациентов-психов мужиком под сорок пять и терпеливо отвечает на мои тупые вопросы раз за разом. Да, все серьезно. Да, она сбежала. Нет, я не шучу. Да, сердце может остановиться от нагрузки. Да, я серьезно.

Да, Ким на полном серьезе умирает.

Ким умирает, сидит напротив меня и даже не чешется.

Человеческие чувства такие странные, что легче застрелиться, чем понять, откуда ноги растут. Поэтому, давным-давно обнаружив, что Ким ассоциируется у меня и с понятием «лучший друг», и с «любовь всей жизни», и с «ненавижу до хруста в костях», - одновременно, - я чуть не спился, но в итоге смирился. 

Ее нельзя определить совершенно точно. Как же я завидую тем людям, у кого окружение четко разделено на группы: вот эти нравятся, эти нет, это мои друзья, это моя любовь. 

Нет, конечно, у меня есть и близкие друзья, и просто знакомые, и те, кто мне неприятен. Могу сказать, что я даже влюблен в свою коллегу. Она такая красивая, хрупкая, нежная, что мне страшно лишний раз коснуться ее или что-то сказать. Мне приходится следить за собой, когда она рядом, врать ей, что мне нравится европейская кухня, чтобы не расстраивать. Если бы мне сказали, что она смертельно больна, я бы днями и ночами ревел как девчонка у ее койки. Наверное.

А с Ким все гораздо проще. И одновременно сложнее в тысячи раз.

Вот почему, когда мы сталкиваемся взглядами, я перестаю дышать. У нее такое странное выражение лица, будто ей… жаль? Док что-то вещает на заднем плане, жизнь вокруг продолжает двигаться, Ким сидит напротив меня и умирает.

Мне не хочется истерить, земля не уходит из-под ног, время не останавливается и мир не рушится. Меня просто прошибает холодный пот.

- Послушайте, - вырывает меня обратно в реальность Док, - Она ни за что не вернется обратно. И мне очень жаль, но я тоже уже ничего не могу сделать. Могу я попросить вас позвонить по этому номеру, когда…

- Да, - торопливо обрываю я его, - Конечно.

Конечно.

Я бросаю трубку, передаю ее Ким медленно, и ловлю раздраженный взгляд.

- Прекрати выглядеть как дебил.

- А как мне выглядеть?

Разум орет, что нужно срочно вызывать скорую, звонить ее родителям, друзьям, коллегам или кому там еще, и бежать, бежать за три девять земель. Но Ким словно читает мои мысли и хватает меня за руку. У нее холодные ладони.

- Посмотри-ка на меня. Слышал же, Док сказал, что уже поздно. Я не собираюсь последние дни своей жизни, да еще и перед Новым Годом, в печали мучиться на больничной койке.

- Но…

Она раздраженно встряхивает меня.

- Я смирилась с тем, что умру еще полгода назад. Хватит жалеть меня, и просто побудь чуть-чуть не мудаком. Мне нужно написать песню. 

 У нее горят глаза. Она сильнее сжимает мою ладонь и наклоняется ближе.

 - Пожалуйста, - грозой гремит ее шепот, - Я боюсь не успеть.

 «Не успеть».

Ты думаешь, что у тебя куча времени, что все еще впереди, светлое будущее вот оно, за поворотом… А в одно утро просыпаешься – и боишься не успеть. 

 Я думал, что Ким всегда будет в моей жизни – неважно, появляясь ли периодически или постоянно маяча перед глазами, - а мне вдруг говорят, что завтра ее просто не будет. Что мы не сможем снова что-то обсудить, напиться вместе, поругаться на пустом месте, посмеяться над глупостью.

 Секунда – и что останется от нас?

Память?

Да кому она нужна, когда отчаянно хочется времени.

 Мне все еще очень холодно, и не слушаются руки, когда Ким отпускает меня и садится обратно, мгновенно делая безразличное выражение лица.

- Ну так что? Поможешь мне или нет? – нетерпеливо вопрошает она после минуты молчания. – Если нет, то я пошла.

- Стой, стой, стой. – я торопливо стряхиваю с себя мрачные мысли.

Ловлю ее довольную улыбку и понимаю, что попался. Вот идиот.

 Ким встает, снимает со спинки стула куртку и, одеваясь на ходу, идет к дверям, бросив мне: «Вперед». Я глубоко вздыхаю, мысленно прошу, чтобы кто-нибудь разбудил меня, прервав этот безумный сон, и срываюсь за ней.

 Порыв холодного зимнего ветра путается в волосах Ким и бьет меня по лицу. Ким выпрямляется, подставляет лицо навстречу свежему воздуху, и на ее лице проступает умиротворение. А я чувствую только противный холод, поэтому весь съеживаюсь и поднимаю воротник пальто. В этом и есть вся разница между нами. Она ловит кайф от новых ощущений, я прячусь в панцирь стоит попытаться тронуть меня. 

Пока я тщетно пытаюсь подавить в себе брюзжащего старика, Ким уже успевает уйти вперед, остановиться, задумчиво пнуть какой-то пакет, развернуться и пойти в другую сторону. И тут до меня доходит, что она не была в городе три года, и все поменялось настолько, что для нее эти улицы – сеть запутанных бетонных коридоров, полных шумных, спешащих без повода, - оттого презрительно бессмысленных, - масс народа. Но это же Ким. Она в жизни не признается, то потерялась. Я хватаю ее за руку – вздрагиваю, потому что не могу привыкнуть к холодной ладони, - и задаю актуальный вопрос:

- Что ты собираешься делать?

 Ким смотрит вниз, на свою руку, которую я все еще сжимаю, потом поднимает вопросительный взгляд на меня. Я соображаю слишком поздно, мысленно чертыхаюсь и отпускаю ее. Дело не в том, что я позволил себе прикосновение, а том, что я долго, непозволительно и странно долго, пытался согреть чужую ладонь.

 - Сначала мне нужно дописать музыку, - Ким отворачивается и прячет руки в карманы куртки, - Потом слова и самое главное - успеть с демо-записью.

- Успеть? – я недовольно морщусь, хотя мне становится страшно, - Не драматизируй, наверняка все не так серьезно.

- Можешь не верить, мне все равно. Я не собираюсь тут тебя утешать, только надгробную фотку потом подбери мне красивую.

Она все еще не смотрит на меня, я заставляю себя ответить.

- У тебя нет красивых фото.

Ким закатывает глаза, жутко хочет послать меня нахрен, но вместо этого просто уходит. И я, конечно же, иду за ней. Отчасти по старой дружбе, отчасти из чувства ответственности и совсем немного из любопытства.

Город уже давно проснулся, а скорее всего, не засыпал и вовсе. Люди упертые в достижении своих ежедневных ритуалов вроде «успеть туда, куда не нужно» сопротивляются мрачной погоде, сырости и серости, и, сами того не подозревая, отлично вписываются в этот мерзопакостный пейзаж. Улицы через три до меня доходит, что мы целенаправленно бредем на старую квартиру.

«Старой квартирой» Ким называет комнатушку, которую мы с ней однажды снимали месяца три. Уже даже не помню зачем: кажется, я решил отделиться от родителей, а ее выгнали из общаги. Арендаторша, бойкая, неунывающая старушка, влюбилась в нас как в собственных внуков и с тех пор регулярно позволяла нам скрываться от мира в этой комнате. Конечно, после окончания университета мы редко там бывали, но мисс Кинниан все равно каждый раз принимала меня радушно.

 И этот раз не становится исключением: старушка открывает дверь, широко мне улыбается, а затем замечает за моей спиной Ким и недоуменно моргает, отчего на ее лице проступает крайне умильное выражение. Мисс Кинианн окидывает нас двоих взглядом и отступает назад, пропуская в дом, сопровождая нас едким:

- Все еще студенты?

Ким улыбается и храбро отражает удар:

- Все еще не замужем?

- Паршивка, - хохочет старушка, - Ни капли не изменилась.

- Вы тоже.

 Мы поочередно обнимаем ее, а потом все вместе идем на кухню, перекидываясь повседневными фразами и последними новостями. Обычно, когда долго кого-то не видишь, а потом встречаешь, создается впечатление, что между вами пропасть – из людей, событий, мыслей. И говорить совершенно не о чем, потому что перед тобой другой человек, да и ты сам уже вроде как изменился. Но мы сидим на кухне как пять лет назад, пьем чай и смеемся. Словно время в этой квартирке не идет.

 На самом деле у нас есть секрет: мы знаем, что в глубине души никто не меняется. Я помню слабую, но драчливую, ранимую, но упорную девчушку в дранных джинсах – она вырастет, обрастет цинизмом и прочими прелестями реальной жизни и превратится в Ким. Ким, в свою очередь, тоже помнит нерешительного, трусливого паренька, у которого руки тряслись, когда он отгонял от нее бродячего пса. А мисс Кинниан знает двух студентов с ветром в голове и большими мечтами. Мы настоящие запечатлены в чужих воспоминаниях.

 - Зачем вернулась? – в какой-то момент спрашивает мисс Кинниан.

Мы с Ким быстро переглядываемся: «Только вякни - закопаю» отчетливо читается в ее глазах. Я предпочитаю уйти от ответа, уткнувшись в кружку, хотя чая там уже нет.

- Я ненадолго. Хотела проведать старых друзей.

Ким мягко, но заметно напряженно улыбается. Ее выдает непроницаемый взгляд – за столько лет я научился распознавать, когда она врет. И мисс Кинниан тоже все понимает и видит, но молчит. Потом она внимательно смотрит сначала в глаза Ким, потом в мои, - я невольно отвожу взгляд, - и недоверчиво хмыкает.

- Конечно, - наконец, произносит старушка, - Конечно, старых друзей нельзя забывать.

Я улыбаюсь как идиот и осознаю, что она ни на секунду нам не поверила. Ким под столом больно щипает меня за бедро, я тыкаю в нее в ответ и быстро меняю тему разговора. Срабатывает: мисс Кинниан жалуется нам на шумных соседей, мы киваем как болванчики. 

После пятой чашки чая, старушка решает смилостивиться и отпускает нас посмотреть на ту самую комнату, где мы когда-то жили. Я открываю дверь и попадаю в прошлое, потому что тут вообще ничего не изменилось. Все те же желтые обои, две аккуратно заправленные кровати, тумбочки, шкаф – минимальный спартанский набор отчаянно бедного студента. На стене напротив кроватей все так же висят эти чертовы листы, и у меня вырывается смешок.

- Вы так их и не выбросили?

Старушка смотрит на меня снизу вверх, цокает и протискивается между мной и дверным косяком в комнату. Ким особо не церемонится и пинком отправляет меня следом, чтобы дорогу не загораживал.

- Как я могла. Это же такие воспоминания. К тому же, новые жильцы каждый раз принимают вашу идею с энтузиазмом и тоже цепляют листочки – я их, правда, потом снимаю. Но ваши не трогаю.

Я вместе с Ким застываю у этой самой стены и внимательно разглядываю ее.

Когда мы жили тут, у нас не было лишних денег даже на телефоны, поэтому иногда мы оставляли друг другу записки: Ким повадилась вешать их на стену. Потом она начала вешать туда же свои песни, ноты, дописанные и нет, а в один день выпотрошила все мои тайники, нашла разные короткие отрывки и стихи. За три месяца мы почти наполовину закрыли стену.

Я перечитываю неровные строчки на пожелтевшей бумаге.

«Купи молока» - «иди нахрен»; «буду поздно» - «потеряйся»; «я съела твой йогурт» - «я сломал твой плеер».

Какие милости.

Пока я предаюсь веселым воспоминаниям, Ким явно что-то ищет и в итоге находит, отрывая от стены потрепанный разлинованный лист. Песня.

Я помню: эту мелодию она повесила сюда за два дня до того, как мы в спешке съехали – меня нашли родители, у нее снова кончились деньги. Мы бросились бежать (нас все равно в итоге поймали), а этот лист так и остался напоминанием о беззаботном студенчестве.

Ким бережно разглаживает загнувшийся уголок, и ее взгляд скользит по строчкам. Я ни черта не понимаю в написании мелодий, но жить не могу без наушников и любимых песен, поэтому сам процесс создания и способность слышать – чувствовать музыку вызывает у меня благоговейное восхищение. Тайное, естественно. Ким вообще нельзя показывать эмоции, касающиеся нее самой, в открытую. Она у всего ищет второе дно, ведет себя как параноик, а если не находит – жутко радуется, что вызывает у человека такие сильные чувства (тут одно из двух: ненависть или слепое обожание) и гордится этим. 

- Вот, - внезапно появляется у меня перед самым лицом этот несчастный листок, - Вот. Немного переделаем, и выйдет отлично.

Она не торопиться убирать бумагу, а он мне доступ к кислороду перекрывает. Морщусь и сам отвожу ее руку, - холодная, - сталкиваюсь с возбужденным взглядом и предпочитаю проглотить какую-то колкую фразочку.

- Собираетесь писать песню?

Заинтересованный голос мисс Кинниан отрывает нас от взаимного созерцания. Ким широко улыбается, не торопясь, складывает листок и убирает его в карман джинс.

- Об этом позже. Создам хоть какую-то интригу в вашей жизни.

И голос у нее такой ехидный, что если бы я не знал ее, то подумал бы, что над бедной старушкой издеваются. Мисс Кинниан, однако, только благосклонно улыбается в ответ, выпрямляется и принимает вызов, брошенный между строк.

- Интриги? Да в моей жизни кипело и до сих пор кипит столько страстей, что ты просто…

И старушка виртуозно начинает плести сеть увлекательных историй. Мы снова перемещаемся на кухню и прячемся от времени и реальности до тех пор, пока не заканчивается чай. Потом Ким вдруг смотрит на часы и понимает, что пару часов безнадежно потеряны – мы торопливо прощаемся с мисс Кинниан, сердечно обещая заходить чаще. Старушка в ответ только кивает и подталкивает нас в сторону выхода: уж он- то знает, что не увидит наши интеллигентные рожи еще как минимум полгода.

Хлопок двери, писк домофона, холодный ветер в лицо.

- Теперь что? – спрашиваю у спины Ким, застегивая пальто.

Она разворачивается, окидывает меня взглядом и со знающим видом поднимает указательный палец вверх. 

- Теперь – бутылка виски и твоя квартира.

Я знаю, что протестовать бесполезно, но во мне вдруг просыпается внутренний дьяволенок, поэтому я четко и уверено говорю:

- Я больше не пью.

Ее лицо приобретает выражение абсолютного удивления, такого неприкрытого, что мне становится смешно. Но сохраняю серьезный вид. Ким переосмысляет последнюю фразу и в ее голове рушатся города. Во взгляде сквозит отчаяние.

- Как не пьешь? – растерянность.

И я начинаю смеяться. 

Ким теряется на секунду, потом понимает, что к чему, и отворачивается, бросив через плечо короткое «засранец». 

Вот он, самый главный ее страх – потерять единственного хорошего собутыльника.

Мы тащимся в ближайший крупный магазин, перебрасываясь фразами и последними новостями, потом покупаем (естественно, на мои деньги) бутылку (естественно, самого дорогого) алкоголя. На пути к моей квартире, мы замолкаем. Ким гордо шагает впереди, неся виски, словно трофей, а я плетусь сзади, рассеянно глядя себе под ноги. Во всей этой беготне есть и плюсы: например, я совершенно забываю обо всех проблемах на работе, о неурядицах и неудачах, о глупых и назойливых людях вокруг и даже о том, что мы носимся туда-сюда из-за того, что Ким умирает. Я смотрю на ее спину и думаю, что все наверняка не так плохо. Мне становится спокойнее, и я даже начинают рисовать в своей голове картинку будущего, в которой кое-кто окончательно проспиртовывает мою несчастную тушку своими внезапными визитами, а потом мы трясущимися руками деремся за последнюю рюмку.

И тут Ким падает на колени.

Бутылка звенит, ударяясь об асфальт, но не разбивается. Звон отдается у меня в ушах, затем все звуки пропадают, краски меркнут, мысли гаснут. В висках стучит, мир сужается до полоски в пару метров, что отделяет меня от Ким.

Я подрываюсь и падаю рядом с ней так резко, что разбиваю колени в кровь. Мне кажется, что я зову ее по имени не очень громко, но на самом деле я ору. Ким хватается за грудную клетку и сжимает пальцы, словно хочет разорвать кожу и добраться до сердца. Мне страшно, протягиваю к Ким трясущуюся руку и застываю, потому что боюсь к ней прикасаться. В тот момент, когда я в панике начинаю озираться в поисках помощи, Ким резко выдыхает: «Нет!».

Я различаю ее тяжелое дыхание и сам начинаю дышать в том же темпе.

Еще долгих пять минут мы сидим на земле. Ким отходит, восстанавливает силы и поглядывает на меня снизу вверх, словно ожидая моей реакции. А мне некогда реагировать, я слушаю ее вдохи и выдохи. 

«О черт, - думаю я, - Нет, нет, нет. Иди к черту, Ким, иди к черту и прекрати так делать».

- Все в порядке.

У нее на лбу выступил пот, ее всю трясет, но глаза ясные, а голос твердый. Я смотрю ей в глаза. «Мы сейчас ж едем в больницу» против «Умру, но не сдвинусь с места». 

Конечно. Когда я вообще у нее выигрывал в таких делах.

Она поднимается – я вместе с ней. Она делает шаг вперед – я ее ловлю. Ким тут же отшатывается назад, и я впервые совершенно не знаю, о чем она думает. Я предлагаю свою помощь, но ее тяжелый взгляд намекает, что это плохая идея – считать ее беспомощной. Хотя на самом деле, мне просто отчаянно хочется взять часть ее слабости и боли на себя. Слезливо, избито, шаблонно – но, но, но.

Мы продолжаем ползти в сторону моей квартиры, медленно, с остановками. К подъезду с лица Ким сходит пугающая бледность, но я понимаю, что лестница на четвертый этаж – это слишком. Поэтому, прежде чем она успевает возмутиться, я подхватываю ее на руки и быстро начинаю подниматься. Ким вопит и отбивается, беснуется и обещает мне муки похлеще, чем спектр услуг в Аду.

- Все! Пришли!

Я скидываю ее перед входной дверью. Ким отшатывается и – о боже, куда катится мир, - краснеет, отворачиваясь. Закатываю глаза, ищу ключи и вслух вспоминаю, как на первом курсе она на спор пыталась меня соблазнить. Молчу я только о том что был бы я чуть-чуть пьянее – может что и получилось бы.

В коридоре темно, и ничего не изменилось с ее последнего визита. Ким настороженно движется вглубь квартиры, изучает все комнаты и, только убедившись, что все по старому, удовлетворенно кивает. Остается только моя спальня. Я захожу следом за Ким и слишком поздно осознаю, что оставил на прикроватной тумбочке книгу – подарок от той самой коллеги, в которую я влюблен.

- Женский роман? – Ким добирается до несчастной книжонки быстрее, чем я и вместе с ней в руках, падает на мою кровать. – Да ты бы в жизни не стал читать такое дерьмо.

Я недолго сохраняю невозмутимый вид и раскалываюсь под прицелом ее хитрого прищура.

- Коллега подарила.

Ким задумчиво вертит книгу в руках. Словно хочет что-то спросить. Смотрит на меня мельком.

- Вы встречаетесь?

Ее лицо и голос не выражают никаких эмоций, но неосознанно начинаю улыбаться как дурак, потому что понимаю, что на самом деле ей интересно.

«Стоп, - тут же одергиваю я сам себя, - Я что, радуюсь тому, что Ким интересует моя личная жизнь?». 

Оу.

Я очень четко слышу, как едет моя и без того покосившаяся крыша. Ким терпеливо ждет ответа, и я с внезапным волнением выдыхаю:

- Нет.

И вдруг нам обоим становится жутко неловко, словно это не мы всю жизнь провели вместе, не думая вообще ни о чем таком, словно это ее «я умираю» внезапно запустило процесс полного переосмысленния, а вместе с ним – тотального разрушения.

Ким поднимается с кровати, не выпуская книжку из рук, подходит к окну, открывает его и запускает роман в далекий полет. Потом поворачивается ко мне с молчаливым вопросом в глазах.

«Возражения?».

Как ни странно, вообще никаких.

Конечно, я начинаю возмущаться, но только лишь приличия ради. Ким отмахивается, добирается до моего рабочего стола и находит рядом с ним гитару в чехле. Вообще, это моя гитара, но музыкант из меня настолько же плохой, насколько хороший алкоголик. 

- Ты врываешься в мою жизнь, тратишь мои деньги, бросаешься вещами и…

- Да, да, да, ну разве я не молодец?

Я набираю побольше воздуха в легкие и начинаю длинный, путаный разговор. Мы одновременно курсируем по всей квартире и продолжаем спорить: переодеваемся в удобные вещи (я любезно одалживаю свою футболку и штаны), потом пока я сооружаю поесть, Ким переворачивает мою постель, строя из одеял и подушек целую крепость, находит стаканы, открывает виски. Мы обсуждаем все на свете, плавно меняя темы, соглашаясь и переубеждая друг друга. В какой-то момент я обнаруживаю себя по-турецки сидящим у изголовья кровати, со стаканом виски в руках, а Ким, заложив руки за голову, лежит на спине поперек постели и смотрит в потолок. Не то, чтобы мы пьяны, но голова кружиться достаточно, чтобы блаженно жмуриться и не держать в себе мысли.

- В человеке есть что-то жуткое. – Ким делает неопределенный пас рукой, словно стирает что-то с и без того идеально белого потолка.

Я лениво сползаю немного ниже и скольжу взглядом по ее профилю.

- Например?

- Ну знаешь, такой внимательный сосредоточенный взгляд, каким, скажем, хищник смотрит на свою добычу. Любой хоть раз в жизни смотрел так. 

- О да, это называется раздражение.

- Да нет же, - Ким вдруг резко садится напротив меня, копируя мою позу, - Ни тяжело, ни как на идиота, но как на жертву, оценивая, сколько еще она сможет убегать и вырываться. Этакий холодный расчет, понимаешь?

- Если честно, не очень.

Ким закатывает глаза, нетерпеливо стучит пальцем по коленке. Все ее существо выражает негодование моей тормознутостью и в каждом ее жесте столько жизни и напористости, что я невольно забываю, о чем мы вообще говорим, и внимательно слежу за ее лицом. 

- Ты только вдумайся, - ее голос звучит, словно сквозь вату, - Эволюция дала нам большой палец, чтобы было удобнее держать орудия труда – мы перехватили ножи и пистолеты, чтобы броситься убивать.

Я отвечаю быстрее, чем успеваю подумать. Причем произношу это с таким придыханием, что Ким удивленно приподнимает бровь.

- Но есть же и в человеке что-то прекрасное.

Я фокусирую свой взгляд. Мы смотрим друг другу в глаза, и – я готов поклясться чем угодно – в этот момент что-то происходит. Щелкает: словно я замечаю то, на что раньше никогда не обращал внимания.

- Ты сейчас о любви?

Я моргаю. У Ким такой сосредоточенный взгляд, как будто она в пяти минутах от выяснения тайны мироздания, но он обращен ко мне, а это странно, просто до безумия.

- Любовь – зависимость от другого человека. Что хорошего в зависимости? 

- Любовь это не то, что можно вписать в строгие рамки определения.

- Ты сейчас ходишь кругами или мне кажется?

- Строго говоря, у любви тысячи форм и проявлений и каждая по-своему правильная и нужная.

- Тебя понесло на романтику.

- Нет, ты послушай. Не обязательно жить вместе в комнатушке метр на метр и заводить кучу орущих детишек. История показывает, что самая сильная любовь – просто безумие в чистом виде.

Она ставит точку, и тут я понимаю, что мы разговариваем шепотом. У Ким горят глаза, как у человека, который сообщает самую важную новость в своей жизни, и она даже неосознанно подается вперед. Нас разделяют считанные сантиметры.

Сердце решает, что прямо сейчас необходимо совершить тысячу ударов в секунду.

Меня охватывает странное волнение, отдающееся колючками в кончиках пальцев, потому что складывается впечатление, что сейчас произойдет что-то из ряда вон выходящее: падение метеорита, вселенский потоп, зомби-апокалипсис или…

Или Ким положит свою ладонь на мою грудную клетку.

У нее подрагивают пальцы. Я опускаю взгляд на ее руку, просто чтобы убедится, что мне не примерещилось, потом поднимаю снова смотрю на Ким с молчаливым вопросом. Но она не видит меня, закусывает губу и принимается внимательно считать удары моего сердца.

Один.

Первый класс, много-много лет назад. Я отогнал от нее собаку, хотя боялся до дрожи в коленках. Она сказала, что и сама бы справилась.

Пять.

Первое школьное лето, и мы внезапно теряемся, после получасового преследования бродячего кота. В тот момент, когда мы оба готовы расплакаться, мой отец находит нас. Нам запрещают видеться одну долгую неделю.

Двенадцать.

Четвертый класс – первая крупная ссора. Мы спорим из-за ударения в слове и деремся стульями. Я оказываюсь прав, но она все равно заезжает мне по глазу.

Двадцать один.

Средняя школа. Одноклассники запирают нас в подсобке. Мы два часа играем в слова, в итоге я снова выигрываю. Она случайно ломает замок на двери, когда бросает в меня книжку, а я отхожу в сторону.

Тридцать.

Десятый класс. Мы впервые напиваемся и целуемся на спор. Она делает вид, что не помнит.

Сорок четыре.

Первый курс. У меня появляется девушка, у Ким парень. Мы держимся ровно месяц, потом отключаем телефоны и срываемся в ночь. Ничего не происходит – но никто нам, конечно же, не верит.

Пятьдесят два.

Зачетная неделя. Я совершенно не готов к экзамену. Ким врывается в аудиторию, кричит, что беременна, и бьет меня, разыгрывая настоящую истерику. Тот преподаватель так и не узнает, что мы его обманули.

Шестьдесят семь.

В три часа ночи она пишет мне смс-ку о том, что улетает. Я срываюсь в аэропорт и вижу ее на паспортном контроле. Меня не пускают. Она смеется и показывает мне средний палец.

Семьдесят три.

Я нахожу ее на пороге своей квартиры. Мы отключаемся от реального мира на две недели. Она исчезает так же внезапно, как и появилась.

Восемьдесят.

Звонок из Бангкока, на заднем фоне шумят пожарные машины. Она едва не плачет и впервые не знает, что делать. Разговор длится два часа.

Восемьдесят семь.

Стук в дверь в четверг вечером. Мы проводим вместе всего шесть часов. Она замоталась, устала, но не признается.

Девяносто один.

Звонок посреди белого дня. Она говорит «привет» и долго молчит. Только сейчас я понимаю, на какие слова ей тогда не хватило смелости.

Девяносто девять.

«Я умираю».

Сто.

У Ким проясняется взгляд. Она смотрит мне в глаза и, кажется, ищет там здравый смысл. Медленно убирает руку.

Не найдет.

Пистолет заряжен.

Я больше, чем уверен: с нормальными людьми такого не случается. Нормальный человек ни за что не свяжется с Ким, ни за что не пустит ее в свою жизнь. А я просто вышел на новый уровень – я не просто позволил ей стать частью моих мыслей, я разрешил себе желание хотеть чего-то большего.

- Эй, - шепчет она, - Ты чего?

Прицел наведен.

- Как там говорят? – на выдохе. – Тону в твоих глазах?

«Нет, - в ужасе вопит здравый смысл, - Нет, нет, нет!»

«Да, - ликует романтик во мне, - Да, да, да!»

Произнести настолько глупую и шаблонную фразу – вторая вещь в списке вещей, которые приближают меня к психбольнице. Первая?

Влюбиться в Ким.

Я жду смеха, отвращения, молчаливого ухода. Вместо этого, удивление на ее лице быстро исчезает: она смотрит на меня с пониманием и, лучше бы я этого не разглядел, с сожалением. 

В искусственном желтом свете ее глаза кажутся еще темнее, чем обычно. Мне хочется верить, что именно освещение виновато в моем помутнении рассудка.

Палец на курке.

В груди нарастает странный тугой ком, мешающий ровно дышать. Контроль – это вообще из разряда фантастики. 

Выстрел.

- Слушай, - ее голос настолько тихий, что мне приходится обратиться в слух, - Как бы мне хотелось...

Хэдшот.

Она замолкает, а мне больше ничего и не надо, потому что я все понимаю. Это чертово «бы» бьет меня по затылку тяжелой палкой: причин почему «нет» гораздо больше, чем аргументов за «да». И самая главная проблема – в неровном стуке сердца. Моем и ее в равной пропорции.

Отлично. Все в порядке, убеждаю сам себя и глубоко вздыхаю, унимая дрожь. Мы же не маленькие дети.

- Я… - хочу сказать что-то умное, но натыкаюсь на взгляд Ким.

Она напряжена. Любое мое движение – и Ким исчезнет.

- Не смей.

«Ломать себе жизнь, ждать чего-то, думать обо мне».

Я снова ловлю себя на желании забрать хоть часть чужой боли, но осознание собственной беспомощности стучится в висках и сжимает сердце в тиски. Это злит, это вымораживает, это больно.

Пока я мечусь загнанным зверем по пепелищу своих прежних устоев, Ким встает с кровати, относит на кухне стаканы, поднимает с пола подушку и, чуть подумав, кидает в меня.

- Мне нужно дописать песню.

В ее голосе вновь звучит привычная твердость, и мне на секунду кажется, что последних минут не было вовсе. Я смотрю на Ким в надежде, что это было лишь иллюзией, но ее непроницаемое лицо и сжавшиеся пальцы говорят об обратном. В глазах – черная стена. Ким возводит барьер от меня и самой себя – такое случается, когда ей нужно сделать что-то действительно важное. Поэтому я беру себя в руки и тоже притворяюсь, что все хорошо.

Мы погружаемся в работу. Ким приносит лист с черновым вариантом, перебирает аккорды, грызет карандаш, думает, что-то исправляет, а потом наигрывает мне примерный вариант и отправляет писать слова.

Мы сидим в разных концах комнаты, передо мной чистый лист. Я честно стараюсь не смотреть на Ким, но выходит не очень. Она занята, она не видит моего странного взгляда – оно и к лучшему. Я смотрю пять минут, десять, пятнадцать – и начинаю писать.

Я придираюсь к каждому слогу, к каждой фразе, проверяю ритм и рифму, начинаю с начала, охваченный маниакальным желанием сделать все идеально.

В шесть часов вечера мы прерываемся буквально на пару минут. Ким звонит нашему старому общему другу, который заправляет студией звуко-записи. Он высокий, нескладный, с добродушной улыбкой и большими ладонями – мы зовем его Псом. На удивление, он легко соглашается помочь нам с записью, хотя Новый год уже стоит на пороге, и вероятность того, что мы встретим его в студии, была очень велика. Хотя, если подумать, Пес всегда проще относился к таким вещам.

Потом мы снова возвращаемся к работе, но теперь уже вместе обсуждаем конечный вариант, исправляя шероховатости и несостыковки. Мы избегаем взглядов и касаний, и каждая ее заминка – выстрел на вылет.

Когда мы заканчиваем, Ким выбивается из сил. Я замечаю ее рассеянность и предлагаю кофе, но она отказывается и говорит, что нужно как можно скорее бежать к Псу. 

Мне хочется сказать «нет».

В коридоре она задерживается и окидывает мою квартиру взглядом. Я не вижу ее глаз, но прекрасно понимаю, о чем она думает и от этого у меня кровь стынет в жилах. Пока мы добираемся до студии, ей становится в несколько раз хуже.

Пес встречает нас громким смехом и открытой бутылкой вина. Он заставляет выпить нас по бокалу и почти полчаса мы проводим за светской беседой ни о чем. Ким знает Пса достаточно давно, чтобы простить ему эту пустую трату времени, но сейчас она нервничает – я замечаю это в ее взгляде, резких движениях, рассеянных репликах. Когда она от нетерпения начинает закусывать губу и коситься на часы на стене, до Пса, наконец, доходит. Он извиняется, торопливо сворачивает импровизированный сабантуй и идет настраивать аппаратуру. Ким расчехляет гитару, перебирает аккорды, тихонько распевается.

 Я слежу за ней. Я вижу, как время от времени сжимаются ее пальцы, как она смотрит в никуда или вовсе секундно жмурится. Я готов поклясться, что слышу, как неровно стучит ее сердце. И мне тоже страшно, мне хочется сказать ей «передохни», а лучше вообще забрать гитару и не позволить записываться. Но вместо этого я сижу напротив, сцепив руки в замок и лихорадочно вспоминаю ее «как бы мне хотелось». 

 Потом Пес говорит, что можно начинать. Ким встает с дивана и на секунду у нее темнеет в глазах и ноги перестают слушаться, но она делает вид, что ничего не произошло, заставляя меня принять ее молчаливую игру. Мне хочется орать, Пес чувствует, что что-то не так, но не спрашивает. Ким за стеклом садиться на высокий стул, поправляет микрофон, последний раз настраивает гитару и кивает.

 Мы начинаем. Я сижу в наушниках, отделенный от Ким толстым стеклом и отчетливо понимаю, что так было всегда. Я не смог бы преодолеть этот выставленный ею барьер, даже если бы захотел, а она думала, что всегда успеет взвесить все за и против и прийти ко мне. 

 «Поздно» - мерзкое слово.

«Страшно» - мерзкое слово.

«Неправильно» - мерзкое слово.

 Ким морщится, Ким сбивается, ее голос дрожит. Она не попадает в ноты, путает слова и аккорды, мы начинаем заново снова и снова, Пес недоумевает, в чем дело. Ким не смотрит мне в глаза, а я вижу, вижу ее, словно в первый раз. Я слышу ее голос, но не вслушиваюсь – меня нет. Ее тоже.

 - Может, пора сделать перекур? – обеспокоенно спрашивает Пес, когда она внезапно останавливается посередине и сгибается пополам. 

Ким отрицательно мотает головой, выпрямляется и говорит, что все в порядке, а в ее взгляде – ни единого намека на жизнь. Мы начинаем заново. На второй строчке Ким сдавленно вскрикивает, гитара летит вниз, и оглушительно-дребезжащий звук заставляет Пса сдернуть наушники с головы. Она снова сгибается, хватаясь за сердце, и едва не падает со стула вперед.

 Мое сознание реагирует медленнее, чем тело: я осознаю себя и свои дрожащие руки, когда уже оказываюсь внутри комнатки и держу Ким за плечи. Несколько длинных секунд она не реагирует ни свое имя, ни на мои маты, ни на что другое – потом мы одновременно начинаем дышать. Мое облегчение тут же сменяется почти что слепой злостью. Ким поднимает взгляд, и я понимаю, что мы сейчас будем ругаться.

 - Хватит, - я неосознанно встряхиваю ее: она морщится, потому что мои пальцы слишком сильно сжимают ее плечи. – Прекрати этот балаган, тебе нужно отдохнуть. Мы запишем эту чертову песню завтра, слышишь меня?

 В глазах Ким вспыхивает злоба. Она скидывает мои руки и прожигает во мне дыру, надеясь, что я так все пойму. Я-то понимаю, но мне все равно, что она там думает.

- У меня нет никакого завтра!

 Лучше бы она меня ударила.

 - Прекрати.

- Ты прекрасно все понимаешь, гребанный придурок! – Ким срывается на крик, дрожа всем телом, и тут же затихает: я с запозданием понимаю, что она едва сдерживает рыдания.

 Мы пытаемся взять себя в руки, но получается паршиво. У меня в голове ураган, но я не могу сдвинуться с места. 

 - Послушай, - тихо говорит она, - Ты можешь меня ненавидеть, но мне нужно записать эту песню.

- Зачем? – мой голос звучит глухо и почти безразлично.

Она мнется. Смотрит мне в глаза, хмурится. А потом выдыхает, сама не веря, что решилась сказать:

- Пусть это будет напоминанием обо мне.

 Вот оно что.

О боже мой, кто из нас больший идиот?

 За всем ее упорством и напористостью кроется простой страх быть забытой. Но этот страх настолько абсурдный, что мне хочется смеяться. Я бы не забыл ее, даже если бы очень, очень сильно захотел. 

Она боится того, о чем я даже подумать не мог. И это настолько меня шокирует, что я забываю вообще обо всем и смотрю в ее широко раскрытые глаза, даже не пытаясь думать. И мне хочется смеяться как ненормальный и рыдать от глухой боли одновременно. 

Она ждет моей реакции, готовая к удару, к крикам, к хлопнувшей двери.

 Я сгребаю Ким в охапку, сжимаю в объятиях, повторяю ей, что она идиотка и забыть ее – задание невыполнимое, и ненужно так стараться, и все будет хорошо, только никуда не уходи, будь со мной – пожалуйста, прошу тебя, останься, - пожалуйста, у нас ведь все будет просто замечательно, и кому нужны эти заезженные драматические сценарии…

Она утыкается мне в плечо, ошарашенная, сбитая с толку, выведенная из равновесия. Я чувствую, как отчаянно она хочет сказать «хорошо», но… Но, наверное, это просто Ким.

 - Это… Неправильно. 

 У меня из легких выбивают весь воздух. Я опускаю голову, потому что смотреть на такую Ким – фатально. Никогда не думал, что страдание в чужих глазах и закушенный уголок губы могут принести столько боли.

 Я знаю, знаю, о чем она. То, что чувствую я,и то, что скрывает она, сжимая кулаки и заставляя себя дышать ровно, это скребущееся изнутри чувство – обречено на смерть. И после себя оно оставит только выжженную пустыню. Поэтому нужно не дать ему разгореться, думается мне. 

«Поздно, - шепчет сдавшийся разум, - Уже горит. Уже полыхают все твои внутренние безбрежные океаны».

 Вдох, на секунду зажмуренные глаза, - безмолвный крик, - выдох. 

 Мы бы могли закончить на этом. Ким бы встала и отправилась в больницу, чтобы там протянуть еще пару месяцев на лекарствах и чужой мерзкой жалости; я бы пришел к ней на похороны, упился бы в хлам и вместе с последней горстью земли, ударившейся о крышку гроба, умер бы сам, а потом бы жил как нормальный человек. Но такой сюжет не для нее. Может он и подходит мне, но не ей.

 Поэтому я передаю ей в руки гитару. Ее ладони бережно сжимают лакированное дерево, я кладу свои сверху и поднимаю взгляд. Никаких бабочек в животе, волнения или страха. Я просто думаю: «Хочу поцеловать ее» и целую.

 Это не прощание, – мы никогда не сможем попрощаться, - не обещание вечной памяти, любви или чего еще там: просто необходимость. Очень простая, чтобы не взвыть от отчаяния, сдавливающего грудь прямо сейчас. Это как ухватиться за что-то, чтобы не рухнуть в пропасть. Отличие только в том, что мы уже падаем вниз и с края сиганули вполне себе добровольно.

 Ее губы сухие и холодные, целуется она паршиво, и когда я отстраняюсь, легче не становится. По идее поцелуй должен спасти ей жизнь или хотя бы подарить счастье: вместо этого он выходит коротким и смазанным. Ким избегает моего взгляда, отчаянно пытается не растерять остатки своей защиты, но выходит плохо. В этот момент она должна бы заплакать, но Ким просто сжимает в руках гитару и медленно, рвано дышит.

 Я хотел бы сказать ей, что она самая красивая во всем мире, что я был бы бесконечно счастлив делить с ней день и ночь, все чертовы проблемы и радости, взлеты и падения, каждую секунду, любой момент, готов смотреть в ее глаза и без остановки касаться лица, рук, плеч, потому что мне ничего больше не надо – но кто я, черт возьми такой, чтобы делать ей больно.

 Я буду виноват в этом, потому что я дал ей в руки гитару. И, окончательно резервируя себе место в Аду, я говорю:

- Давай. Соберись.

 Затем выхожу из звукозаписывающей комнаты, не оборачиваясь, говорю Псу, что все хорошо (он, конечно, понимает, что все просто хуже некуда, но молчит), и мы начинаем опять.

 На этот раз выходит идеально. Ее голос сильный, ровный и эмоций в нем больше, чем один нормальный человек может выдержать. Гитара звучит настолько хорошо, что Пес начинает улыбаться. Я стараюсь не слушать.

Мы можем видеть друг друга через стекло и смотрим. Ее взгляд открыт. Ее чувства как на ладони. Я впитываю их в себя и запираю в самых дальних уголках сознания.

 Ким выдыхает последнюю строчку, перебирает последний аккорд, и на мгновение тишина превращается в бесконечность. Потом она снимает наушники, отставляет гитару, - руки дрожат от слабости, голова кружится и в груди жжет огнем, - и выходит. Я подрываюсь и ловлю ее, когда она едва не падает. Лицо Ким неестественно бледное, губы кривятся, между бровей залегает глубокая складка. Я пропускаю тревожные сигналы мимо, потому что все еще не хочу в них верить.

Мы лепечем благодарности Псу, он благосклонно машет рукой и советует нам поторопиться домой – до полуночи всего час. Песню обещает прислать через два дня.

 Мы выходим на улицу, я придерживаю Ким за плечи, потому что она больше не может стоять сама. На улице идет густой снег, хлопьями кружиться в желтом свете фонарей, и мир похож на сказку. Ким завороженно смотрит вверх. В небо.

 - Куда пойдем? – спрашиваю, понимая, что бессмысленно спешить домой.

- Давай… На площадь.

 Я молчаливо принимаю эту ее странность. Добрых двадцать минут мы бредем по пустынным улицам, которые начинают заполняться людьми только ближе к главной площади. Все это время внутри меня какое-то чувство змей сжимается в тугую пружину. Ким падает, Ким спотыкается, и я готов поспорить, что она уже почти ничего не видит, но она упрямо идет вперед. Ее тяжелое дыхание совпадает с ритмом моего сердца.

 Когда мы, наконец, доходим до площади, толпа не позволяет нам зайти в центр – мы остаемся на краю, вне света новогодних украшений и фонарей, за кругом веселья и счастья. Но Ким и этого достаточно. Улыбается, словно ребенок. Я обнимаю ее со спины и не встречаю сопротивления.

 Так мы стоим несколько самых долгих, самых тяжелых минут в моей жизни. Потом остается десять секунд до Нового Года. Люди считают – мы молчим. Ким освобождается из моих объятий и делает пару шагов вперед, а затем разворачивается ко мне лицом.

 Слезы, неровная улыбка, полный боли, сожаления, но вместе с тем счастья взгляд. Если бы я знал, что так смотрят влюбленные, я бы остерегался людей как огня.

 Я не знаю, что она успевает прочитать в моих глазах.

Мир вступает в новый год. В небе разрывается первая цветная вспышка, люди радостно и возбужденно вопят, гремит грохот.

 И Ким падает.

 Я валяюсь на кровати, когда Ким вешает на стену новую песню, отрывая меня от изучения книги.

- Напишешь слова?

Я вспоминаю, как с утра она съела мой йогурт, который я специально запрятал вглубь холодильника, и во мне просыпается обидчивый, ворчливый дед.

- Может быть, - лениво отвечаю я и переворачиваюсь на спину.

Ким улыбается. Солнечный свет льется из окна и ласкает теплом ее кожу, и всего на какое-то мгновение мне кажется, они с этими золотистыми лучами сделаны из одного и того же волшебного вещества: мягкого, завораживающего, необъяснимого. 

Я стою у края.

Я тогда впервые осознаю, что она очень красивая.

- Всегда так говоришь, но в итоге пишешь.

Я не отвечаю, удивленный собственным открытием, встаю и якобы начинаю изучать мелодию на листке, прикрепленном к стене среди множества других. На самом деле я рассматриваю лицо Ким и в первый раз действительно пытаюсь запомнить, как она выглядит в мелочах.

Большие темные глаза, во взгляде – насмешка над всем миром.

Тонкие, бледные, вечно искусанные губы – весенняя улыбка.

Очерченные скулы, ровная кожа, едва заметная полоска шрама возле уха.

Она смеется. Я делаю шаг в пропасть.

- Эй, я здесь.

 Была.

Комментарии

Оставить комментарий